Это бессмысленное занятие так его увлекло,что мальчик вздрогнул, услышав старческий голос:

- А товарищ Короб где?

Голос принадлежал подошедшему с другой стороны УАЗика высокому и прямому человеку, которому можно было бы дать лет пятьдесят, не больше, если бы не старческое лицо и редкие, седые, но аккуратно зачёсанные волосы. Выцветшие глаза с неприятной цепкостью разглядывали мальчика; пиджак неопределённого серо-зелёного цвета украшал большой щит орденских планок.

- Он на вокзале задержался, - помедлив, ответил Валька. - сейчас подойдёт.

- Ну, я подожду, - покладисто сказал старик и,достав из бокового кармана прозрачный портсигар, прикурил от пластмассовой зажигалки дешёвую папироску. Несколько раз затянулся - странно, пряча огонёк в ладонь - и спросил с неожиданной тревогой:

- А ты ему кто? Сынок? У него вроде дочка… Ты не вовремя приехал, - старик оглянулся по сторонам и нагнулся через капот:

- Не вовремя, внучек… Ты уезжай, уезжай, пока можно… ведь начнётся скоро! А они не посмотрят, что лет тебе мало - они командирские семьи всех под пулемёты ставят… Я помню, помню… - лицо его судорожно скривилось, глаза заблестели. От голоса старика - не от слов, а от того, как они были сказаны - Валька ощутил озноб и чуть отодвинулся. А старик снова огляделся и зашептал быстро, словно боялся, что его прервут:

- В Югославии-то что - знаешь, телевизор смотришь?!Вот и тогда так было - сперва в Югославии, а потом - у нас, скоро совсем… Опять то же будет, а мы не готовы! Я уж и к начальству ходил, требовал, говорил, а они смеются… "У нас, - говорят, - дедуля, мир!" А я помню, какой мир. Я всё помню, тогда тоже мир был…

Дед был явно сумасшедший, и Валька чуть отодвинулся, но с другой стороны,кроме брезгливости он ощущал ещё и непонятную жалость - в глазах старика блестели настоящие слёзы. Мальчик не знал, как с ним разговаривать, чтобы успокоить, и оглянулся - не идёт ли Короб. Старик истолковал движение мальчишки по-своему: